Танатология.
Смерть витает в воздухе,
Смертью пропитана твердь,
Смерть в огне и в копоти,
Смерть, смерть, Великая Смерть…
«Спустя то время и после всех тех опытов, что мы проводили, я убедился в том, что мозг человека состоит из мельчайших структурных частиц практически одинаковых свойств, функций и состава. Эти частицы сходны, а может быть даже и совершенно такие же, какие открыл несколько лет назад Шванн. Названные им «клетками», они, по его мнению, выполняют в организме различные функции. Исходя из этого, объект моего изучения можно назвать «мозговыми клетками». Интересовавший меня вопрос о механизме памяти можно считать по большому счёту решённым.
Каждая мозговая клетка, по моему понятию, может находиться в двух состояниях – обычном и возбуждённом (N.B. возможно состояний одной мозговой клетки и больше, что увеличивает количество возможных комбинаций, но подобный механизм представляется слишком сложным для долговременной памяти).Для примера: возбуждённое состояние клетки может проявляться в её разбухании, а спокойное – в её сжатии. Комбинации клеток в том или ином состоянии могут запечатлевать и сохранять то или иное чувство, испытываемое человеком. Иными словами, пусть имеется некая клетка А.»
Тюр Келлер замолчал, задумавшись, а я пока несколько раз сжал руку в кулак, разминая сведённые от пера пальцы и подул несколько раз на блестящую чёрными чернилами страницу.
«Если её перевести в возбуждённое состояние, то человек начнёт испытывать радость. Для механизма памяти важен обратный процесс – если человек испытывает радость, то клетка А переходит в возбуждённое состояние. Пусть имеется ещё вторая клетка Б. Её возбуждённое состояние определяется грустью и её же определяет. Связь этих двух клеток и их комбинации могут дать нам уже четыре эмоции (N.B. подобной комбинаторикой занимается сейчас некий Буль, наш соотечественник). По моему разумению, каждое чувство может запечатляться подобными комбинациями клеток. В этом и состоит механизм памяти: в хранении огромного числа мозговых клеток в возбуждённом и нормальном состояниях, что может вызвать, при подключении определённой комбинации к центру восприятия, определённые эмоции, некогда запечатлённые. Существуют комбинации для всех запахов, консистенций, округлостей и гладкостей. Существуют комбинации для всего, что может познать человек.
Глядя на летний луг, человек составляет в мозгу тысячи, миллионы комбинаций, которые определяют тот запах, свет и цвет, движение и внутренние эмоции. Теперь всё это сохраняется в определённой части мозга – своеобразном хранилище.
Иногда одно и то же воспоминание, назовём его впечатлением, может использоваться в нескольких случаях. Например, впечатление «зелёный» может использоваться и в воспоминаниях о летнем луге, и в воспоминаниях о мамином платье в детстве. Нет надобности загромождать хранилище впечатлений двумя одинаковыми наборами, которые могут быть достаточно объёмными; можно ограничиться поднабором отличия этих двух «зелёных», состоящим из гораздо меньшего числа мозговых клеток.
Кроме того, возможны комбинации комбинаций, где за структурную единицу уже может приняться сотня, тысяча мозговых клеток.»
Я с улыбкой записывал за Тюром громоздкую фразу «мозговые клетки» - он, видимо, очень хотел ввести в науку новый термин. А он продолжал диктовать.
«Таким образом, можно видеть, что количество запоминаемых эмоций и впечатлений может быть очень велико.
К забыванию приводит неотвратимый процесс возвращения возбуждённых клеток к исходному, нормальному, состоянию. Когда преодолевается определённая часть изменившихся клеток, человек уже не может с уверенностью вспомнить что-то, что записано при помощи «испорченной» комбинации. Занятость всех, или почти всех клеток хранилища приводит к невозможности запомнить что-то новое, никогда ранее не встречавшееся (старость) и забыванию – стиранию самых ранних и наименее используемых комбинаций.
Опыты пока не могут ни опровергнуть, ни доказать данной гипотезы. Если она верна, то возможна рукотворная конструкция, с помощью которой можно будет читать воспоминания и мысли людей.»
На этом мы поставили точку.
Тюр стоял у окна, а я распрямил сутулые плечи и незаметно выгнулся вперёд, разминая поясницу. Передо мной лежал новый, исписанный красивым ровным почерком разворот толстенькой книги в кожаном переплёте, и я опять подул на блестящие строчки.
В доме было тихо. Громко тикали маятниковые часы, стоящие около шкафа с книгами, но к этому звуку ухо давно привыкло и теперь его не замечало. За окном стучал осенний слабый дождь, иногда усиливаясь и бросая в стекло тяжёлые капли. Шелестели листья клёна под окном, и этот звук был особенно приятен и тосклив. Летом мы с доктором Келлером всегда открывали окно во время дождя, особенно ночью, когда писали что-нибудь. Если он не был особенно сильным, то можно было различить, как каждая капелька воды разбивается об отдельный листик на дереве или об отдельную травинку. Падая на горячий песок, дождь источал свой мокрый запах, который мне так нравился. Мне в такие моменты всегда вспоминалась деревенька , в которой я вырос – Фирбаум. Почему-то из всего, что там происходило, наиболее сильно запомнился дождь, его запах, такой же, как и здесь летом, его звук. Что думал в такие моменты доктор Келлер, я не знал, но догадываюсь, что его мысли не всегда были заняты «мозговыми клетками».
Дождь шёл и сейчас, но открывать окно мы не стали: уже была осень и было достаточно холодно. Уже топили камины, чтобы большой родительский дом не отсырел, и в кабинете было душно, но мы предпочитали жару холоду; по ночам от ветра и так уже колыхались шторы.
Было темно, уже глубокая ночь, около двух часов. Так день у меня заканчивался уже второй год. Он сидел допоздна уже Бог знает сколько, наверно, с самого университета, читал книги по медицине, психиатрии, электричеству, иногда диктовал мне что-то. Чаще я дремал, сидя в кресле спиной к его столу, а он чем-то за ним занимался, обращаясь раз в пол часа по какому-то пустяку. Сам он почти никогда не писал. Да и почерк был у него не аккуратный, крупный, как у детей.
Я нанимался сюда на работу как человек, уже имевший опыт общения с физиками и работы в физических лабораториях. Долго рассказывать, чем я занимался после университета, как я доставал из больших коробок белых мышей, как задвигал и выдвигал магниты из катушек… Здесь я пока только писал за этим человеком - Тюром Келлером. Он был ещё молод – лет тридцать-тридцать пять. Точнее я не знал, а спрашивать не желал. Жил одни в родительском доме (родители его умерли), был достаточно богат, чтобы не работать и покупать дорогое оборудование для своих опытов, носил усы и не подстригал волосы. Я жил в его доме, как и ещё несколько «коллег», как мы сами себя называли, он нам платил за работу, а мы делали, что он скажет. Имён здесь старались не упоминать, так как опыты, здесь проводимые, могли дискредитировать любого серьёзного учёного, а область, которую затрагивали эти опыты, интересовала всех без исключения. Поэтому здесь иногда появлялись пожилые мужчины в цилиндрах и с тросточками, явно смущаясь и не желая быть узнанными, проводили неделю-другую и исчезали; появлялись молодые и энергичные безбородые студенты с закасаными рукавами рубашек, но тоже надолго не задерживались. Я был одним из старожил этих домашних лабораторий. Много людей науки побывало в этом доме, многие из них внесли свой вклад в наши исследования, но только я, пожалуй, да сам Тюр понимали кое-что в том, что исследовали; он – потому что был единственным источником всего этого, а я – потому что два года записывал всё то, чем он бредил.
Началось всё с первого же дня: я осмотрел подвал и написал на клочке бумаги список того, что мне потребуется для комплектации лаборатории для исследования «новой главы науки – электричества». Доктор Келлер, посмотрев на мой почерк, просто предложил быть ещё и его секретарём, на что я тут же согласился. Теперь я стал иметь в кругах учёных, здесь появлявшихся, право голоса, хотя был, по сути, обычным лаборантом. Но большинство из них ко мне по-прежнему относились предвзято, что меня, впрочем, не трогало.
Сейчас я сидел за столом и смотрел на Тюра, который, в свою очередь, смотрел в окно. Я ждал.
- Ты иди, - наконец сказал он мне, - я сегодня здесь спать буду.
Я был единственным человеком в доме, а может быть и вообще, с которым доктор Келлер был на «ты». Он часто спал здесь, прямо на диване, без подушки и одеяла, засыпал сразу и так, что только утром можно было разбудить. Мне приходилось видеть, как он засыпал за обеденным столом.
Я встал, хрустнув коленками, немного постоял, ожидая, когда тёмные круги перед глазами исчезнут, и побрёл к выходу из кабинета, унося свечу.
Моя комната была на третьем этаже. Все лаборатории были в подвале, да ещё одна на чердаке, чтобы можно было работать на свежем воздухе (крыша над ней раздвигалась и всегда текла во время дождя). Остальные учёные жили на втором этаже, где находились их же кабинеты – Тюр позволял вести собственные исследования при условии, что основная работа будет всё же его. Эти люди по ночам иногда пользовались его лабораториями для своих работ, но сейчас всё было тихо. Я ложился спать позднее всех. Бьюсь об заклад, что Тюр уже крепко спал у себя на диване, пока я поднялся по лестнице на третий этаж! Но это меня не волновало: в этом доме все привыкли работать допоздна, но и вставали уже не утром, а скорее днём. Никто никого не будил, но если был запланирован какой-нибудь эксперимент, то все терпеливо дожидались за обеденным столом или в самой лаборатории. Назавтра ничего не было запланировано как раз по моей милости – была кое-какая работа, которая, по не зависящим от меня причинам, не могла быть ускорена.
Встал я достаточно рано, около девяти часов. Тюр ещё спал, но пара биологов, которые работали здесь не более двух дней и имена которых я ещё не запомнил уже сидели внизу и завтракали, читая утренние газеты. Они со мной радушно поздоровались и пригласили к столу. Выпив чашку чая и съев немного каши, я извинился за то, что покидал их, и вышел из дому. Сегодня у меня было два дела; во-первых, я должен был заехать в физические лаборатории, в которых раньше работал, и взять на пару недель несколько сверхчувствительных гальванометров, что было необходимо для опытов и, во-вторых, должен был заехать к практикующему психиатру, доктору Давиду Андерсону, который раньше работал в нашем доме, но после вернулся к медицине, однако продолжал оставаться в наших рядах, но уже анонимно. С доктором Андерсоном Келлер вёл уже несколько недель активную переписку, курьером был я. Они не виделись «tet-a-tet» вследствие загруженности, а я всё равно почти каждый день появлялся в научных городках Университета, что был в центре города, поэтому было не накладно.
Началось всё давно, когда я ещё и понятия не имел о Доме и об опытах, здесь проводимых. Когда я в первый раз услышал о Тюре, он в моих глазах был этаким прототипом фантазии Мэри Шелли, а лаборатории дома были зловещими и страшными. Оказалось, что практические работы здесь ведутся чуть ли не с того, момента, как я стал соучастником всего – то есть два года. До этого дом был просто сборищем психиатров, анатомов и философов. Был даже один падре, которого потом лишили сана. Объектом же изучения и споров была сама смерть.
Смерть в религиозном и философском аспекте здесь почти не затрагивалась – интересовали их только объективные и доказуемые факты. Поэтому жарких споров не получалось: старались отталкиваться только от проверенных понятий. Каждый из докторов – к слову, Тюр Келлер сам был анатомом – рассказывал случаи из практики, всё это записывалось в толстую книгу, затем собиралось воедино и выводились общие закономерности. Всё это происходило по вечерам, утром же доктора уходили на работу и при каждой возможности, то есть при каждом умирающем, интересовались его ощущениями и всем, что он слышит и видит. Несколько особо преданных делу и настырных танатологов были лишены права работы из-за «некорректного и недостойного поведения», нескольких даже церковь призывала предать анафеме. Как я говорил, тема интересовала многих. И многие самозабвенно были ей преданы. Тюр Келлер пока выступал в качестве сборщика всех тех рассказов о тёмных тоннелях и старухах с косой. Он выводил закономерности, которые, впрочем, нельзя было ни проверить, ни предать осмеянию. Затем все философы автоматически отсеялись, поняв, что упор здесь будет делаться на биологию, да и сам Тюр понял, что настало время эмпирической науки. «Бэкон был прав», - сказал он однажды на собрании.
После этого все стали измышлять различные опыты, с помощью которых можно было каким-либо, хотя бы косвенным образом прикоснуться к смерти. Особо смелый студент умудрился даже соорудить вокруг умирающего нищего в клинике систему зеркал, которая должна была, по его мнению, уловить малейшее движение, происходящее вокруг трупа, и спроецировать его на экран. Эти опыты ничем не закончились. Умирающих взвешивали, измеряли их биометрические данные, пытались вывести связи между религиозными обрядами всех конфессий и самим моментом смерти, но пока всё было тщетно. В этот момент и появился я. Каким-то своим чутьём доктор Келлер предсказал, что электричество в организме человека играет важную роль – оно движет человеком, является его энергетическим наполнителем. Вопрос, который его занял, звучал следующим образом: «Как и куда после физической смерти девается электричество»? Сам он в этой области был профаном, поэтому через многих знакомых нашёлся я; я бросил старую работу и пришёл к нему. Каким образом будет проводится опыт, отвечающий на данный вопрос, тогда ещё было неизвестно. Сейчас уже всё стало проясняться, а тогда не один месяц собирались анатомы и я вместе с ними, и думали, как связать затухающие импульсы электричества со смертью.
Для начала стало ясно, что в данном опыте нужен будет доброволец; доброволец в том плане, что не пассивный наблюдатель или умирающий, а тот, кто будет активно участвовать в самом процессе умирания, кто пойдёт на это осознанно и кто, по возможности, не впадёт в панику и не сорвёт эксперимент. Как понятно, такого человека не легко было бы найти. Тюр в шутку предложил кому-нибудь участвовать добровольцем в эксперименте, и на следующий день наша исследовательская группа сократилась почти вдвое. Найти человека неполноценного или психически ненормального было нельзя, так как нужна была объективная информация и адекватные ощущения человека при смерти.
Тогда появился Давид Андерсон. Он тоже был чьим-то знакомым. Кто-то из покинувших группу рассказал ему о намечавшихся экспериментах и о новой трудности, а тот нашёл выход. Он был психиатром, и я помню день, когда почтальон принёс письмо, предназначенное «доктору Тюру Келлеру», обратным адресом на письме значилась психиатрическая лечебница. Тогда я подумал, что мы доигрались. Но всё обернулось как нельзя лучше: самым благожелательным тоном ещё неизвестный нам человек писал в двух строках, что может помочь решить возникшую проблему с нашим новым экспериментом. Это, конечно, мог быть способ заманить нас на территорию лечебницы, но Тюр пошёл на приглашение; непонятно почему, он взял с собой меня, хотя на тот момент я был ничем в его исследованиях.
Заходить в сам госпиталь нам не пришлось: высокий и сухой господин средних лет с бородкой и усами, в цилиндре и перчатках ждал нас у ворот в сад госпиталя. Он, видимо, знал Тюра в лицо, так как уверенно подошёл при нашем появлении и поздоровался.
- Мы собираемся в саду строить фонтан, поэтому сделайте вид, что вы архитектор, и пройдёмте со мной – мне негоже привлекать лишнее внимание медицинского персонала. – Это было то, что он сказал, представившись.
Мы прошли в сад и доктор Андерсон повёл нас прямо по лужайке к большой клумбе, на ходу быстро говоря:
- Я слыхал, что сам нужен доброволец, готовый умереть и сделать это совершенно осознанно.
- Смотря кто говорит – люди сейчас разные, - осторожно ответил Келлер.
- Я по роду своих занятий психиатр, как вы могли догадаться, - словно не заметив этого ответа, продолжил мужчина, - я давал клятву Гиппократа и я лечу людские души. Но сейчас как раз тот момент, когда можно принести жертву.
Он остановился и показал рукой на клумбу. Тюр Келлер внимательно посмотрел и тоже сделал несколько жестов руками, словно передвигая воображаемый фонтан, а затем сделал вид, что записывает что-то в блокнот.
- Я работаю с разными людьми. Не редки случаи, когда мне приходится доставать людей из петли. Каждый, кто в этом городе пытался покончить жизнь самоубийством, попадает ко мне. Я его лечу, говорю с ним, и он снова возвращается к нормальной жизни. Но скажу, что семь человек из десяти доводят дело до конца. Многие делают это буквально через неделю-другую.
- То есть вы знаете людей, которые потенциально наложат на себя руки в ближайшее время?
- Да, совершенно добровольно.
Лицо Тюра просветлело и мне стало от этого страшно. Они оба замолкли, а я в первый раз подумал о том, что зря с ними связался.
- Но мне кажется, - снова заговорил Келлер, - что этим людям, суицидально настроенным, не будет интересно работать со мною. Мне кажется, их не интересует смерть с той стороны, с которой она интересует меня…нас.
Я понял, что теперь уже заодно с ними.
- Они – люди с чрезвычайно неустойчивой психикой. Немного работы, и вы получите тот материал, который вам требуется. Подготовку я возьму на себя.
- Вы что-то хотите иметь с этого?
- Мне просто интересно, как и вам. Так что – прощайте. Я пришлю вам ещё письмо. Вы же пока определите те параметры… материала, которые вас интересуют, а я попытаюсь что-либо подобрать.
Разговор, в общем, был в таком ключе. И вот с того момента между этими двумя людьми завязалась переписка, а я доставлял письма.
Нужно сказать, что вот уже два года ничего не подворачивалось. Давид писал несколько раз, что снова появился «пациент», но он либо сразу отказывался от сотрудничества, либо не дожидался, пока у нас всё будет готово, и завершал начатое.
Сейчас тоже, насколько я знал, он писал о том, что есть один молодой мужчина с суицидальными настроениями, но с ним Давид сам отказался работать в «нашем» направлении. Он писал: «Вы, возможно, близки к своей цели как никогда. Он совершенно здоров психически, физически и достаточно образован. Попал ко мне не по своей воле. Пройдя курс лечения, остался непреклонен в своих целях, но по истечении специально установленного срока я вынужден его отпустить. Лекарства, которыми я его лечил, вызывают пассивность и отвращение к активным действиям, но их действие продлится ещё в лучшем случае неделю. Советую вам торопиться. Адрес его прилагаю, прилагаю краткое биометрическое описание: рост шесть футов с половиной – уже по одному этому его будет легко найти – худощавый, бледный, глаза серые. Особых примет нет, но после моего лечения вы его легко узнаете по безучастному выражению лица. Я пока не могу помогать вам в психологическом воздействии – на меня уже заявили в полицию некоторые мои пациенты и за мной ведётся слежка. Советую вам в разговоре с новым объектом давить на его исключительность, которую он постигнет путём работы с вами – этих людей нужно убеждать в их значимости. Но, повторюсь, пусть он обретёт значимость только в связи с вашим экспериментом.» Потом доктор Андерсон писал ещё, что на некоторое время прекратит переписку и просил не присылать посыльного (т. е. меня). Я просто должен был пройти в назначенное время мимо его окон, чтобы тем самым дать знак, что мы всё поняли.
Итак, я вскочил в первый попавшийся кеб, проехал до университетского городка, оттуда пешком прошёл в психиатрической лечебнице, сверился по часам и прошёл мимо её ворот – в окне доктора Андерсона колыхнулись шторы – после чего я опять пешком вернулся в городок и направился теперь уже по своим личным делам. Благодаря нашим знакомствам – я уже упоминал, что в порочной работе нашего Дома участвовало в своё время много известным и не очень учёных умов – я прорвался в физические лаборатории, где после нескольких минут препирания всё же выпросил десяток гальванометров для работы с малыми зарядами электричества. Сгрузив всё это в ящик с опилками, я снова словил кеб и благополучно направился к дому.
Приехав, я выгрузил с помощью одного из студентов все приборы и занёс их в лабораторию в подвале. Затем мы снова собрались за столом – было уже время ленча – поближе познакомились с теми, кого ещё знали не очень хорошо, а после я спустился вниз и занимался подключением гальванометров до самой темноты.
День же закончился почти как обычно: мы с Тюром сидели у него в кабинете, курили, пили вино и разговаривали. Писать сегодня мы ничего не стали. Я рассказал о том, что доктор Андерсон видел меня сегодня, рассказал, как спорил в университетском городке с седым профессором, узнавшим меня и долго читавшем мне лекции о морали и той ответственности гуманиста, которая накладывается автоматически на каждого учёного. Тюр смеялся, но я знал, что он немного боится этих нападок, я знал, что он старается скрывать свои увлечения и исследования, что с каждого, кто работает в этом доме, берётся расписка о неразглашении тех тайн, которые узнаются здесь. Но это мешало в учёных кругах доктору Келлеру прослыть сумасшедшим метафизиком. Мне, в общем-то было всё равно, что говорят о нём, и что говорят обо мне. Я работал здесь по большей части за деньги, и очень легко мог бы всё это бросить. Смерть меня пугала, как и каждого человека, но изучать её я бы не стал. Тюр – он был настоящим помешанным на этом. В разговоре он был нормальным образованным мужчиной, начитанным и обладающим широким кругозором. Он ничем не выказывал своих странных и пугающих интересов. В обществе, когда там его ещё принимали, он мог говорить обо всё, всё чаще о погибших и погибающих цивилизациях. Как раз стала популярной египтология, благодаря лорду Баджу, и Тюр мог достаточно увлекательно об этом говорить. Его любили и охотно с ним разговаривали; даже для светских львиц у него всегда имелось слово. Но теперь я знаю, откуда у него такой широкий кругозор. Большинство книг в его личной библиотеке, касалось именно смерти. Здесь была египетская «Книга смерти» ( в оригинале – «Главы о восхождении к свету»), была тибетская «Бардо тодол», были мифы ацтеков, касающиеся глобального, или личного конца света; здесь были поддельные и, возможно, настоящие гримуары по магии. Много литературы о жертвоприношениях и пытках. В общем, всё, что тем или иным боком касалось смерти. Отсюда и его почти энциклопедические знания – просто он знал, что стоит преподносить в обществе, а что лучше придержать. За это я его очень уважал, за его искреннюю преданность своему делу, но при этом достаточное самообладание, позволяющее не становиться занудой. Но, надо добавить, все эти вещи, в той или иной мере связанные с процессом, которого боится любое живое существо и всеми силами пытается предотвратить, всё же повлияли на моего друга. Была в нём одна странность. Она не говорила о его умственной неполноценности или о склонностях ко всяким психозам, просто она не была понятна мне. В обширной коллекции Тюра, помимо книг и ритуальных принадлежностей, находилась весьма странная вещица: в стеклянной колбочке был запаян некий волос. Волосом его называли условно: он был примерно в пол дюйма диаметром и длинной в шесть дюймов. На ощупь он больше напоминал эбонит, на вид тоже, но анализы, проводимые над этим волосом, показывали, что он состоит из хитина. Я помню день, когда эта вещь впервые появилась у нас в доме: Тюр, сияя от радости, достал нечто, завёрнутое в тряпочку из кожаного футляра и предъявил нам, сказав, что это – вещь из потустороннего мира. По своей натуре Келлер был всё же склонен к мистике, но я подумал, что он просто нас разыгрывает. Когда же стало очевидным, что он говорит серьёзно, мы пустили по кругу этот гибкий чёрный жгут, теряясь в догадках, что это такое, и где Тюр его взял. Последнее мы так и не узнали; Тюр не говорил этого даже мне, но я не удивился бы, если бы он купил это в бродячем цирке, где этот волос занимал место между эликсиром бессмертия и философским камнем. Откуда же в Келлере взялась уверенность в том, что это именно то, что он предполагает, я не знаю. С первого же момента Тюр относился к своему артефакту очень бережно – тот перекочевал из тряпочки в стеклянную колбу и прикасаться к нему разрешалось далеко не всем. Мы около недели потратили на изучение этой вещи и, не найдя объяснения её происхождению, назвали его условно волосом. А Тюр продолжал упорно утверждать, что этот волос – возможно, единственная вещь, перенесенная «из-за той стороны в наш мир». Тем более было странно, что он всё же был очень трезвомыслящим и особо критичным. Всё это я сейчас вспомнил к тому, что, оставаясь вот так по вечерам у него в кабинете, мы очень редко касались в разговорах его исследований. Он мог мне рассказать что-нибудь забавное из области его интересов, но на этом всё заканчивалось.
- Мне не нужна лишняя, и уж тем более не нужна мрачная слава. Пусть этим занимаются поэты декаданса. Я всего лишь хочу узнать больше, чем кто бы то ни было в этой закрытой области науки. Я не сумасшедший. Мне нужны люди, нужна помощь, и вот эти сами люди и сделали меня неким монстром, чуть ли не Евронимусом. – Это он однажды мне сказал после того, как на кафедре анатомии в его университете кто-то призывал бойкотировать все заявления и призывы доктора Келлера.
Он действительно мог сойти за обычного ботаника, если бы не его одно порочное увлечение: я знал, что Тюр иногда употребляет морфий. Кроме меня об этом, скорее всего, никто не знал. Но я был всего лишь лаборантом, а не проповедником. Сам Тюр когда-то мне сказал, что банальное сравнение сна и смерти может многое дать для науки. «Когда-нибудь я проведу эксперименты и с этим. Нужны только надёжные способы возвращения из глубокого сна». На это я ему ответил, что некоторые азиатские культуры сравнивают пик плотских утех с «маленькой смертью», и что этим тоже можно будет как-нибудь заняться, после чего мы долго хохотали. Однако я сомневаюсь, что пристрастие к морфию обуславливалось научным интересом.
В этот раз, после полубутылки вина и двух трубок, забитых крепким табаком, разговор пошёл о прошлом. Тюр любил вспоминать время, когда ещё начинал учиться в университете.
- Представь, совсем недавно встретил Дженни Эрл, которую знал ещё в юности. Причём знал очень близко, если ты понимаешь.
Я понимающе захихикал, а он наклонился из кресла ко мне.
- Я даже подумывал о том, чтобы связать наши жизни узами брака, но что-то не сложилось… Так вот, она вышла замуж за сорокалетнего профессора из нашего университета.
Сказав это, он опять углубился в кресло, а я пытался понять, с каким чувством он это произнёс.
- А ты почему не стал её мужем?
- Я же говорю: что-то не случилось. Первые чувства угасли, стали холоднее и мы просто разошлись. А ведь мог бы. Но тогда, наверное, не было бы этого Дома, не было бы всех этих опытов и исследований: Дженни всегда была очень хозяйственной и педанткой; она, кстати, беременна. Ещё когда мы были рядом она говорила, что после женитьбы обязательно заведёт двух детей…
- Мальчика и девочку! – не выдержал я.
- Непременно.
- Так может оно того стоило бы? – спросил я просто так, чтобы разжечь Тюра.
- Может и стоило бы, - спокойно, полузакрыв глаза, ответил он. - Но мне просто тяжело что-то делать в том отрезке, который определяется нашим рождением и смертью. Мне кажется странным, что люди так избегают мысли и всего, что связано с конечной точкой их существования. Я не пойму, как можно думать о чём-то, кроме этого. Зачем клясться кому-то в любви, растить и воспитывать детей, зачем строить мосты и рыть тоннели! И все они! – он неопределённо махнул рукой, и в его голосе я услыхал пьяные нотки, - говорят о том, что незачем сейчас думать о смерти, что нужно жить сегодняшним днём, наслаждаться прекрасной жизнью. Ведь это бред, послушай! Это же подход дилетанта! Они боятся смерти и спасаются тем, что делают вид, будто её нет! Каждого из нас это ждёт, но каждый из нас боится упоминать её даже в разговоре. Новое время – это время слабых дураков. Какими бы не были тёмные века, но тогда к ней было совсем другое отношение – её по крайней мере не боялись.
- Это может быть признаком человечности и цивилизации, - тоже заплетающимся уже языком пробормотал я. Когда мы начинали спорить, мы начинали много пить. – Ведь животные тоже не подозревают о смерти. Мы, может, подсознательно пытаемся им вторить?
- Я не хочу быть тогда человеком. Хотя, не будем мешать нашу с тобой человечность и науку. – Он точно не хотел дальше об этом спорить и злился, как и обычно.
- Тогда просто будем пить.
- А ты сегодня все свои дела сделал?
- Да, но я особо не тороплюсь. Мы ведь ещё не нашли никого подходящего для эксперимента.
- Ты же в курсе письма нашего доктора «Смерти»?
Я засмеялся.
- Он уже нашёл кого-то. Я хочу сам увидеться с этим мужчиной, поговорить, и я хочу, чтобы ты тоже присутствовал при этом – у тебя достаточно быстрый ум.
- Просто не представляю, что мы будем говорить, когда встретимся с ним. «Господин N, не желаете ли умереть для нас в назначенном месте и назначенное время»?
- А какая ему разница? – пожал плечами Тюр, и это меня рассмешило. Впрочем, я был пьян. -–Так и скажем. Доделай все свои дела, и начнём психологическую атаку.
- В таком случае я пойду лягу спать, встану пораньше завтра и начну подключать свою «Адскую машину».
К слову, «Адская машина» – полностью моё изобретение. Вернее её принцип действия. Сборка и создание её в материальной оболочке – это труд не одного месяца и не одного человека, и даже я сам не в силах объяснить всей физики её работы. Тюр совершенно не вникал в неё, доверяя мне всё. Только однажды обронил: «Она должна сработать полностью и стопроцентно с первого раза, потому что второго испытания нам могут не дать. Постарайся об этом.».
Я допил всё, что было в моём стакане, встал и, попрощавшись, побрёл спать. Было уже поздно и я уже сейчас с неудовольствием думал о том, как рано придётся встать завтра.
Страница автора: www.stihija.ru/author/?Paranoid Подписка на новые произведения автора >>> |
